| | | Нейрорассказ "Судьба" ч5 Nov 14, 2026, 10:40 PM · dsalin Первая половина 1990-х в Советском Союзе, который не развалился, а выстоял, была временем странным. С одной стороны — относительная гласность, которую Горбачёв допустил только в технической сфере, чтобы не отстать от запада. С другой — старые порядки: партия, КГБ, въездные штампы, идеологические отделы. Власть не знала, что делать с компьютерами. Они казались безобидными игрушками — пока не начали связывать людей.
Нестор Северов к тому времени уже не был молодым. Сорок три года, седина в бороде, очки с толстыми линзами. Он сидел на Ленинской перед новым компьютером — x86, купленным на все сбережения. Денег ушло много, почти всё, что накопили за годы премиальных за «Карат». Но оно того стоило.
Машина была чудом. Серый корпус, винчестер на сорок мегабайт, процессор 386. Нестор собирал его сам из комплектующих, которые доставал через кооперативный магазин с большим трудом. Русские буквы на клавиатуре были нацарапаны иголкой. Монитор — старый, от «Агата», но работал. А главное — на этом компьютере можно было запускать не только DOS, но и нечто новое, о чём Нестор узнал из фидонета.
…Фидонет пришёл в СССР незаметно. Как трава сквозь асфальт. В 1990 году о нём знали единицы — инженеры, программисты, радиолюбители. К 1992-му узлы стояли уже в тридцати городах. Нестор подключился через ленинградскую точку, используя старый модем, который приспособил к «Спектруму», а потом перенёс на новый компьютер.
Власти долго не обращали внимания. Технический порог входа был высок: нужно было иметь компьютер, модем, телефонную линию без помех (в Советском Союзе — редкость) и понимать, как настраивать софт. Это отсекало большинство. А когда наконец поняли, что фидонет — это неконтролируемый канал связи, было поздно. Эхо конференций уже гуляло по всей стране. Запрещать не стали — боялись реакции технической интеллигенции, которая была опорой режима.
— Это наш «Самиздат», — сказал как-то Витя, глядя, как Нестор читает сообщения из Новосибирска. — Только быстрее.
— Твой отец сидел за самиздат, — ответил Нестор. — А за это пока не сажают. Но ты прав — граница тонкая.
В 1991 году в фидонете появились первые слухи о молодом финне, который написал собственную операционную систему. Линус Торвальдс. Нестор прочитал анонс в эхе SU.HARDW — кто-то из хельсинкских радиолюбителей переслал выдержку из западной газеты.
— Ядро для 386, — прочитал Нестор вслух. — Свободно распространяется. Исходные тексты открыты. — Он почесал бороду. — Интересно.
Интересное быстро превратилось в драму. Через полгода фидонет взорвался новостями: на Торвальдса напали. Сначала судебные иски от компании Microsoft, которая заявила, что Linux нарушает их патенты. Потом — от коммерческих юниксов, чьи владельцы не хотели терять рынок. А потом случилось покушение.
— Нестор, ты читал? — Витя вбежал в лабораторию с распечаткой. — В Хельсинки машина сбила какого-то студента. Говорят, это Торвальдс.
— Жив?
— Жив. Ногу сломана. А через неделю — ещё одно. Заминировали его почтовый ящик.
Нестор молчал. Он знал эту логику. Те, кто контролировал программное обеспечение на западе, не потерпели бы конкурента, который раздаёт своё детище бесплатно. Особенно если детище лучше их продуктов.
— А что Microsoft? — спросил он.
— Microsoft и Apple, — ответил Витя, понижая голос. — У меня есть друг в Ленинграде, он журналист, пишет про компьютеры. Говорит, это целый заговор. Картельный сговор. Microsoft, Apple и правительства капиталистических стран. Они хотят задавить свободное программное обеспечение. Чтобы люди покупали их системы. Чтобы не было выбора.
— Откуда он знает?
— У него знакомые на западе. Программисты, хакеры. Они говорят, что Билл Гейтс лично встречался с людьми из Белого дома. Что создан специальный фонд — для судебных исков против разработчиков свободного софта. И что следующий — Ричард Столлман, тот псих с GNU.
Нестор подошёл к окну. За стеклом шумели сосны, где-то гудела АЭС. Он думал о том, как далеко он ушёл от берестяных грамот и удельной раздробленности. И как странно, что мир программного обеспечения оказался не менее жестоким, чем мир ядерной физики.
В 1992 году Линус Торвальдс бежал из Финляндии.
Официальная версия была красивая: «приглашён для консультаций в Институт прикладной математики АН СССР». Неофициально — его вывезли через Выборг, в багажнике дипломатической машины. Организовал это кто-то из советских компьютерщиков, имевших связи в КГБ. Торвальдс был напуган, худой, с гипсом на ноге, но живой.
Через месяц в Москву привезли и Ричарда Столлмана. Тот не бежал — он приехал по собственной инициативе, заявив на пресс-конференции в Стокгольме, что «в капиталистическом мире свобода программного обеспечения умерла, а в Советском Союзе — пока нет, и надо успеть создать альтернативу, пока её не задушили окончательно».
В Сосновый Бор эти новости приходили с задержкой. Нестор читал их в фидонете, пересылал Косте, обсуждал с Геннадием в «Ладье». Геннадий в последнее время ходил грустным — на ТЭЦ-2 сокращали штат, хотя город держался.
— Северов, — сказал он как-то, — а ты не боишься, что и у нас свободу задушат?
— У нас, — ответил Нестор, делая ход, — свобода другая. Мы даже слова этого боимся. Но компьютеры — они как шахматы. Их можно запретить, но запретить думать нельзя.
В 1993 году в СССР появился первый отечественный Linux для x86.
Нестор узнал об этом из фидонета, конечно. Кто-то из московских программистов собрал дистрибутив, назвал его «СВОБОДА-1.0». В комплекте шли ядро, утилиты от Столлмана (который сидел в московской гостинице и писал код сутками) и документация на русском. Нестор скачивал всё это через модем трое суток, переплачивая за междугородние звонки. Висящие на проводе соседи ругались, но он не обращал внимания.
Когда загрузка закончилась, он вставил дискеты, перезагрузил компьютер и увидел на чёрном экране приглашение: «login:».
— Ну здравствуй, — сказал он машине, пальцами набирая root. — Давай знакомиться.
Linux работал. Медленнее DOS, неудобнее, с кучей непонятных команд. Но он был свой. И, что важнее — он был свободным. Нестор чувствовал это странным, почти физическим ощущением, как будто дверь в камере открылась, а охранник сделал вид, что не заметил.
В 1994 году Витю назначили директором Ленинградской АЭС.
Ему было тридцать один. Молодой, дерзкий, с вечно падающей чёлкой. Говорили, что помогло и то, что он ученик Северова, и то, что он лично участвовал во внедрении «Карата-2». Но главное — он был свой, местный, из системы. И никто лучше него не знал реакторы.
— Нестор Петрович, — сказал Витя, зайдя к нему на Ленинскую уже новым директором. — Я пришёл советоваться. И не зовите меня больше Витей. Я для всех — Виктор Иванович. А для вас — Витя. Хорошо?
— Хорошо, — усмехнулся Нестор. — Только я тебе не начальник. Я тебе кто?
— Учитель, — ответил Витя. — Самый главный.
Костя, старый друг, получил должность главного инженера АЭС. Это было логично: он знал всё о конструкции, о системах, о персонале. И был, в отличие от многих, честен до мозга костей.
— Северов, — сказал Костя, когда они втроём — Нестор, Витя и он — сидели на кухне и пили чай. — Тебе не обидно? Ты главный спец по «Карату», а мы с Виктором начальники, а ты — старший научный, и всё.
— Обидно? — переспросил Нестор. — Нет. Я видел, как гибнут люди от начальственной работы. У Геннадия вон, электрика, нервы ни к чёрту. У тебя скоро будут. У Вити — тем более. А я сижу, считаю нейтроны, в шахматы режу, по фидонету переписываюсь. И мне хорошо.
— Но ты мог бы…
— Я мог бы многое, — перебил Нестор. — Я мог бы остаться историком. Мог бы стать профессором. Мог бы уехать в Америку, если б захотел. — Он помолчал. — А я остался здесь. В Сосновом Бору. Потому что это моё место. И менять его на другое я не хочу.
Витя посмотрел на него долгим взглядом, как когда-то первокурсник смотрел на своего наставника.
— А как же Полина? — спросил он тихо. — Не хотите узнать, где она?
— Нет, — твёрдо сказал Нестор. — Полина — это закрытая партия. Сыгранная. Я мат поставил много лет назад. И переигрывать не собираюсь.
Геннадий умер в конце 1994 года. Сердце. Нестор узнал об этом от соседа по «Ладье». Пришёл в клуб в среду вечером, а Геннадия нет. Спросил — сказали: похоронили в субботу, на кладбище за старым шоссе.
Нестор сидел за их столом, один. Расставил фигуры. Сделал ход белыми — пешкой на е4. Посидел, посмотрел на доску. Потом встал и ушёл. Больше в «Ладью» он не возвращался.
Дома он включил компьютер. Загрузил Linux. Набрал команду, чтобы посмотреть список файлов в домашней директории. Ничего особенного — просто строчки на экране. Но почему-то в голове звучал голос Геннадия: «Главное в шахматах — не бояться сделать ход, даже если он тебя ослабит».
Нестор вздохнул и поставил новую программу — компилятор с языка C, который прислал по фидонету приятель из Москвы. Надо было работать. Надо было жить дальше.
В соснах шумел ветер. Реактор гудел ровно, как всегда. И где-то там, в Москве, Ричард Столлман писал код, а в закрытом НИИ ребята из команды Торвальдса допиливали ядро для советских процессоров. Мир менялся. Но не так быстро, как казалось.
Нестор откинулся на спинку стула, поставил чайник и начал писать ответ на сообщение из фидонета. Тема была: «Альтернативные источники питания для модемов в сельской местности». Скучно, но полезно.
Жизнь продолжалась.
1994 год стал годом великой смены вывесок. Горбачёв, перестроечник-ястреб, который отпустил кооператоров, но не отпустил Восточную Европу, устал. Страна устала от него. Люди ели нормально, очереди исчезли, но душа требовала чего-то другого — не сытости, а справедливости. Горбачёв казался слишком хитрым, слишком московским, слишком похожим на тех, кто прятал колбасу под прилавком, а потом продавал её втридорога в собственных кооперативах.
На первых условно свободных выборах президента СССР кандидатов было трое. Все от КПСС, но разные. Первый — старый партаппаратчик, второй — экономист-реформатор, третий — молодой совхозный директор из Белоруссии. Александр Григорьевич Лукашенко. Он говорил просто, как с соседом по лестничной клетке. Обещал навести порядок, прижать кооператоров, вернуть людям то, что кооператоры у них украли. И смести Горбачёва, который, по его словам, «слишком долго смотрел на Запад, хотя надо было смотреть на свой огород».
Нестор голосовал без особой веры. Он вообще не верил в большие перемены — только в паяльник, шахматы и компьютерный код. Но когда Лукашенко победил, он, как и многие в Сосновом Бору, пожал плечами: «Посмотрим».
Новый президент начал жёстко. Кооперативы обложили налогами, многих закрыли. Некоторые кооператоры, впрочем, быстро перестроились — открыли «народные предприятия» с той же кухней, но другой вывеской. Полина к тому времени уже давно исчезла из горизонта, и Нестор даже не знал, пережила ли она этот удар или давно уехала из Прибалтики куда-то дальше.
В 1995 году произошло событие, которое изменило жизнь на многие годы вперёд: СССР и Китай подписали Договор о союзном государстве. Документ был толстый, с кучей приложений про торговлю, военное сотрудничество и обмен технологиями. Для простых людей главным было другое: отныне граждане СССР могли ездить в Китай без виз и загранпаспортов. А следом — и в другие социалистические страны. Восточный блок открылся.
— Раньше надо было в ОВИР ноги целовать, — сказал Костя, когда они с Нестором сидели в кафе на набережной. — А теперь — взял внутренний паспорт и поехал в Софию или в Гавану.
— Гавана далеко, — заметил Нестор.
— А Берлин близко. И Прага. И Будапешт.
Сосновый Бор ожил. Люди поехали в отпуск в ГДР, за обувью в Чехословакию, за лекарствами в Венгрию. Нестор тоже собрался — хотел посмотреть на компьютерные заводы в Дрездене. Но поездку пришлось отложить: случилась история, которая чуть не разорвала ему сердце.
…В «Ладью» он перестал ходить после похорон Геннадия. Слишком больно было садиться за пустой стол. Костя несколько раз звал, но Нестор отмахивался. «Потом, потом». Потом не наступало.
А в 1996 году, совершенно случайно, на улице Ленинской он столкнулся с Геннадием. Живым, целым, с трубкой в зубах.
— Северов, — сказал Геннадий своим басовитым голосом. — Ты чего на люди не показываешься?
Нестор онемел. Стоял, открыв рот, и смотрел на электрика, которого оплакал два года назад.
— Ты… тебя же похоронили, — выдохнул он.
— Это Петровича похоронили, из ремонтной службы, — усмехнулся Геннадий. — Тёзку моего. Фамилии похожие. Перепутали в морге, а потом исправили, но ты, видно, не в курсе был. Я в командировке был, на Севере, полгода. Вернулся — а ты меня в живых не числишь.
Нестор прислонился к стене дома. Колени дрожали.
— Я два года не ходил в клуб, — сказал он. — Думал, стол твой пустой.
— Стол не пустой. Меня там Вовка с завода заменял. Не так играет, конечно, но терпимо. — Геннадий положил ему руку на плечо. — Северов, ты дурак. Если я умру, я тебе сам скажу. А пока — пошли в «Ладью». Сыграем партию. Ты за это время, наверное, разучился совсем.
Они сыграли три партии. Нестор проиграл все. И был счастлив.
…1997 год принёс компьютеризацию в школы. Нестор пошёл работать по совместительству учителем информатики — в ту самую школу, где когда-то учились дети атомщиков. Витя, ставший директором АЭС, выделил деньги на десять машин для компьютерного класса. Костя — главный инженер — обеспечил бесперебойное питание (шутка ли, отдельная линия от резервного дизеля). Нестор учил детей печатать, считать в электронных таблицах и писать простые программы на Бейсике.
— Нестор Петрович, а правда, что вы сами ядерщик? — спросил его однажды десятиклассник с вихрастой головой.
— Правда.
— А страшно на реакторе?
— Страшно, когда не знаешь, что делаешь. А мы знаем.
В том же году Лёша, младший брат, закончил техникум связи и приехал в Сосновый Бор. Поселился у Нестора, на Ленинской. Устроился монтёром на городскую АТС. Они сидели по вечерам, пили чай и разговаривали — о матери, о Ленинграде, о том, как странно устроена жизнь, что братья встретились только когда одному за сорок, а другому под тридцать.
— Я всё думаю, — сказал Лёша однажды, глядя на «Агат», который всё ещё стоял в углу и пылился. — Почему мама нас не познакомила раньше?
— Не знаю, — ответил Нестор. — Может, боялась. Может, стыдилась. А может, просто не верила, что мы друг другу понравимся.
— И как, понравились?
Нестор усмехнулся.
— Пока не понял. Давай ещё пять лет поживём — скажу.
…1998 год. В Сосновом Бору появился первый провайдер. Точнее, не провайдер — государственная организация «РосТелеком», которая проложила оптоволокно из Китая. В Китае к тому времени уже давно работал «Великий китайский файрволл» — система фильтрации контента, которую китайские товарищи любезно поделились с советскими. Интернет в СССР пришёл уже зацензуренным. Никаких призывов к свержению строя, никакой порнографии, никаких западных новостей, которые власти считали вредными. Но доступ к западным сайтам всё же был — ограниченный, через специальные шлюзы, с предупреждением «Вы покидаете зону действия законодательства СССР».
Нестор подключился в первую неделю. Помогал монтировать оборудование, консультировал местных инженеров (Лёша, кстати, был среди них). Скорость была смешная, страницы грузились минутами, но сам факт — на экране появлялись слова, написанные в Париже или Токио. Это было чудом.
Однако чудеса быстро надоели. Интернет оказался пустым — новости, магазины, болтовня. И, главное, он был под колпаком. Нестор однажды попробовал найти что-то про свободное программное обеспечение и наткнулся на пустую страницу с надписью «Материал удалён по требованию уполномоченных органов».
— Вот тебе и глобальная сеть, — сказал он Косте.
— А фидонет никто не трогает, — ответил Костя. — Потому что дураки не понимают, как он работает.
И это было правдой. Фидонет, децентрализованный, построенный на телефонных звонках и ночных модемных сессиях, оставался неуязвимым. Его не могли заблокировать, потому что он не имел единого центра. Не могли прослушивать, потому что разговоры были короткими — модемный визг, обмен пакетами, отбой. Власти несколько раз пытались надавить — пару человек посадили за «распространение антисоветских материалов» (кто-то переслал критику Лукашенко из западной эхи), провели несколько громких обысков. Фидомитинги — встречи пользователей сети в реальной жизни — сначала были многолюдными, потом поутихли. Люди испугались.
Но сами узлы не закрылись. Они ушли в подполье, в «серую зону». Кто-то шифровал трафик, кто-то использовал ночные звонки через АТС, на которых работали свои люди. Нестор знал об этом, но не участвовал. Он был слишком стар для подполья. Ему хватало спокойного обмена письмами с приятелями из Новосибирска и Риги.
К концу 1999 года в Советском Союзе сложился парадокс: официальный интернет, медленный и зацензуренный, и фидонет, быстрый (по меркам модемной связи) и свободный. Примерно половина советских пользователей, у кого был доступ к телефонии, предпочитали фидонет. Власти смотрели сквозь пальцы — зачем трогать то, что непонятно, если оно не угрожает власти напрямую?
— Странное время, — сказал как-то Витя, зайдя к Нестору на Ленинскую. Они сидели на кухне, пили чай с вареньем, которое Лёша привёз из Ленинграда. — Раньше боялись поездок за границу, а теперь ездят без виз. Раньше боялись компьютеров, а теперь сами в интернет лезут. Раньше боялись тебя — как ядерщика, а теперь ты — учитель информатики.
— Мир меняется, — ответил Нестор. — И это нормально.
— А что не меняется?
Нестор посмотрел в окно. За стеклом — сосны, вечернее солнце, вдалеке — бетонные корпуса АЭС.
— Атом не меняется, — сказал он. — И сосны. И я. Остальное — как хочешь.
Он допил чай, встал, подошёл к своему новому компьютеру — x86 с Linux, к которому привык как к продолжению рук. Включил. Загрузил почтовую программу для фидонета. Написал короткое сообщение:
«Всем, кто помнит старый «Агат» и конденсаторы с трещиной. Северов из Соснового Бора на связи. Жив, здоров, работаю. Скоро Новый, 2000-й год. Говорят, что компьютеры взбесятся. Не верьте. Компьютеры — это мы. А мы не взбесимся. С наступающим, товарищи».
Нажал отправку. Модем зашипел, засвистел. Через час пришли ответы из Мурманска, Риги, Новосибирска, Киева. Даже из Хабаровска — кто-то откликнулся, хотя до Хабаровска через модем было почти не дозвониться.
Нестор усмехнулся. Закрыл программу, выключил монитор и пошёл в «Ладью» — играть с Геннадием. Который был жив. Который всегда был жив.
И это было главным.
Время в Сосновом Бору текло ровно, как хорошо настроенный реактор. Двухтысячные сменились двухтысячными десятыми, потом двадцатыми, а Нестор Северов всё так же сидел на Ленинской, только борода его стала совсем седой, а очки — толще. Компьютеры вокруг менялись, люди вокруг менялись, а он оставался — старший научный сотрудник лаборатории систем управления, учитель информатики в школе, радиолюбитель с позывным UA1ZFL, шахматист, который по-прежнему каждую среду ходил в «Ладью» к Геннадию. 10 views · 0 comments | 0 Responses No comments yet.
Leave a Comment Comments are for Downgrade Network accounts only. Log in or register. |
|  | |